Гуменюк А.П. - взгляд в прошлое

Модератор: Анатолий

Гуменюк А.П. - ОТЗВУКИ ВОЙНЫ. ОКТЯБРЬ 1941

Сообщение Анатолий » 29 фев 2020, 17:19

00.
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg (6.51 КБ) Просмотров: 839

ОТЗВУКИ ВОЙНЫ. ОКТЯБРЬ 1941
Информация частного порядка. Привожу ее в связи с уникальностью фотографии, снятой, по всей вероятности, в конце июня 1941 г.

На ней крайним справа сидящих в первом ряду известен один красноармеец 33-го мотострелкового полка внутренних войск НКВД СССР
Сильченко Григорий Иванович 1908 г.р.

Он был призван Чернышковским РВК 26 июня 1941.
По извещению Министерства обороны в 1946 году он пропал без вести в ходе боев под Таганрогом 12 октября 1941 года.
01.
Фотография_02_1.jpg
Фотография_02_1.jpg (121.51 КБ) Просмотров: 839

Предположительно, на фотографии красноармейцы 33-го мотострелкового полка
(одного отделения),
из которых нам известен только один человек.

Остальные 10 человек неизвестны, но полагаю, что призваны РВК Ростовской области.
В надежде, что кто-либо узнает своих родных, или по сохранившимся фотографиям, размещаю эту информацию, что может пролить свет на судьбы солдат, сражавшихся в октябре 1941 года под г. Таганрогом.

В случае получения какой-либо положительной информации направить отдельное специальное сообщение
на сайт chalykh-ae@yandex.ru
Чалых Анатолию Егоровичу
для передачи мне.
******************
Александр Гуменюк
Аватара пользователя
Анатолий
 
Сообщения: 3482
Зарегистрирован: 02 ноя 2009, 02:13
Откуда: Волгодонск город, Ростовской области, Россия.

Гуменюк А.П. - МЫСЛИ О ДУШЕ. ЗАЧЕМ ЕЕ СПАСАТЬ?

Сообщение Анатолий » 14 мар 2020, 16:53

00.
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg (6.51 КБ) Просмотров: 790

МЫСЛИ О ДУШЕ. ЗАЧЕМ ЕЕ СПАСАТЬ?

«…– Мне ничего не трудно сделать, – ответил Воланд, – и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: – А что же вы не берете его к себе, в свет?
– *Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий»

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Высоцкий пел: спасите наши души.
Задорнов шутил: мы спасаем душу, американцы – body.
Может быть и верно: нет тела – нет и души.
Ведь она живет где-то в теле; где именно – здесь у нас расхождения, начиная, пожалуй, с древних греков.

Сердце как известно – кровяной насос, безустанно работающий от колыбели до могилы. Когда ему думать о «горнем», когда все его время занято конкретным делом. Правда, все невзгоды, душевные катастрофы и переживания где-то там наверху, сказываются на его работе, ритме и пр. особенно в современной кнопочной «сидячей» жизни. Вместо выплеска эмоций проглатывание обиды, несправедливости и пр. А потом все сразу как жахнет!
Уф… Т.е. связь между физиологией человека и окружающей его, (скажем так: социальной) атмосферой налицо.

Но коль уж мы по всякому поводу хватаемся за грудь – может быть душа и находится – где-то там.
Говорим же: «…от всего сердца». Это должно звучать убедительно, не взирая на другой афоризм, вроде того, что «…чужая душа – потемки».
01.
Мысли_о_душе_01.png
Мысли_о_душе_01.png (257.24 КБ) Просмотров: 790

Рис. Магистраль вечности.

Может быть, правы те, кто полагает, что пристанище души – где-то в полушариях мозга. На мой взгляд, мозг сфера для этого слишком рациональная и как и сердце тоже под завязку занято практическим набором функций – дыхание, хождение, зрение, обоняние и еще воз и маленькая тележка. Потом есть головной и спинной мозг каждый со своими заботами.

Все вместе это как огромное здание вокзала, по которому важно прохаживается, а порой бегает как ошпаренный, дежурный по станции в кителе и фуражке с красным околышем.
Постоянно меняется расписание; в разные стороны разбегаются поезда, причем одни прибывают, другие отправляются то в Мурманск, то в Волгоград, то Казань; я уже не говорю о муравейнике пассажиров с багажом и детьми. И над всем этим непрестанный надоедливый и в чем-то обезличенный голос диктора, невидимого, и постоянно что-то повторяющего как мантру, вроде того, что не следует ходить по путям, а только по подземным или надземным переходам.
«Граждане пассажиры, не подвергайте свою жизнь опасности!»

Слово душа, в чем-то для нас, русских, созвучно с духом.
****************
Англ. soul и spirit, даже, не беря во внимание heart, расходятся между собой; как и в немецком Geist, Herz, Seele и т.д.
****************
Дух же это не просто сознание, а поводырь человека – деятельное сознание, движитель и корректор его устремлений, частенько не совпадающий с автономным курсом. Как правило, требуется воля для преодоления сопротивления плоти, да и разума тоже: нечто вроде «Надо, Федя, надо!».
Человека мало родить, поставить на ноги. Ему нужно еще придать вектор – направление движения, вложить в него душу, т.е. воспитать, наставить на ум.
Это потом уже – социализация личности… Без этого – какой человек?

Кажущаяся иррациональность поступков, результат глубокого бурения души, уходящего в сферу эмоций, стыда или же переоценки, нового осмысления событий и собственного или чужого поведения. Кажется, Маркс, где-то сказал, что «…стыд, это гнев, обращенный вовнутрь».
Т.е. на самого себя. Все – из-за наших поступков, которые хочешь, не хочешь, мы совершаем. Это потом – разбор полетов, уже – задним умом.

В фильме «17 мгновений…» Юлиан Семенов устами Кальтенбруннера раздраженно заявляет уставшему от бессонной ночи Мюллеру, что действия и поступки – одно и то же. Увы! Действие есть действие, а поступок, это уже оценка этого самого действия.

Какой-то отголосок связанного с душой нахожу у древних тюрок.
С ним, как пишет Р.Н. Бизертинов, они
«…связывали жизненную силу человека от его зарождения до самой смерти. Кут человека — жизненная сила, сама суть жизни, божественного происхождения, приходящего с Космоса. Кут как и тын — неотторжимая субстанция живого человека. Утрата кут, так же как и тын, приводит к смерти. … Если же Тэнре забирал кут назад, то человек умирал. …Кут обладал способностью отделяться от тела во время сна в виде маленького огонька, бродить по разным местам и возвращаться при пробуждении человека…».
Не напоминает ли это привычное для нас «странствие души»?
Что она как неприкаянная летает по разным мирам, точно плоть что тюрьма для нее. Точно она выполняет постылую работу; и как только появляется малейшая возможность, так и норовит сбежать, оставив свой «дом» на произвол судьбы. В конце концов, бренное тело умирает, душа на радостях делает несколько прощальных кругов и убывает в очередной неоплачиваемый отпуск. Мертвые ничего не знают, - говорит Екклесиаст (10-5); все обрывается с уходом сознания.
И никакого другого мира нет, кроме того, который человек оставил.

Против этого установленного порядка протестует лишь человек неразумный, требующий себе бессмертия; не желающий видеть, что мир устроен по принципу передачи эстафеты от одного поколения к другому и не предусматривает возможности жить вечно.

Р.Н. Бизертинов
(Древнетюркское мировоззрение. Тенгрианство)
отмечает несовпадение в понимании души между тенгрианством и др. религиями.
«Представление о душе, как известно, является важнейшим звеном в теологии каждой религии, получившее особенное значение в мировых религиях. В тенгрианстве оно носит иной и весьма специфический характер, делающий его совершенно непохожим на то, что в мировых религиях, в (семитских) частности христианстве, вкладывается в понятие «душа», а в исламе — кан.
Недаром миссионеры, несмотря на почти вековую христианизацию алтайцев, не смогли привить им ортодоксального христианского представления о душе. Такое положение доставляло немало забот самим миссионерам еще и потому, что оно создавало непреодолимые трудности для перевода на тюркский язык слова «душа» в христианском значении, так же как и «дух-святой» и другие».
…Как видим, термин «душа», («кан») для тенгрианства не приемлем»
- заключает автор.
(С.55)
Итак, кут у древних тюрок – жизненная сила человека. Не так же ли и мы, получаем запас жизненных сил с рождением и расходуем их порой безалаберно, но в основном цельно, ибо как бы там ни было, смысл жизни человека состоит в преобразовании материального мира. Это его созидательная составляющая. Способность в этом отношении уравновешивается грандиозностью поставленной задачи.

Вообще тенгрианство, на мой взгляд, самое чистое природное воззрение, в отличие от напластований исторических и пр. других религий. Это то, как родник отличается от уже бегущей по равнине реки. В аврамических религиях всюду назидание и требование: они связаны с поведением человека, четких норм того, как нужно вести себя и ответственности за неправильное поведение. Все это в сфере духовной, но в случае возникновения проблем подключается государство, карая неблагоразумие огнем и железом.

Конечно, я не собираюсь проводить сравнение, но сам подход дает возможность понять, что душа (ее выбор) как то связана с тем, что мы называем нравственностью и моралью. Эти понятия в свою очередь также различны как действие и поступок. Мораль носит назидательный и побудительный характер; нравственность нечто то, что должно соответствовать благородным порывам души – виртуальная ткань благодеяния и благо воздаяния; при все том, зиждущаяся не на заоблачном происхождении, а сугубо практике земного существования. Или сказать больше – непременного условия выживания.
Но вернемся к эфемерной субстанции души. Кому-то удалось даже взвесить ее, и подобные сообщения долженствовали изменить наше о ней представление.
Увы!
При всех дискурсах суть ее остается непостижимой. Вот мы говорим: «душевный разговор». Моя дочь, когда я вручил диск с игрой, проронила: «душевная игра».
И потом: «поговорить по душам».
Значит ли, что все остальное в таком случае наше общение – бездушно? Особенно вопрос: как дела? Эх, лучше не спрашивай! Начнешь рассказывать – суток не хватит.

Значит, речь идет о чем-то приемлемом, о чем говорим порой «душа жаждет». Не знаю, чего – песни, водки, слова доброго…
И потом: «душевное настроение» - вроде человек – контур, настроенный на определенную частоту.
Слово «расстроен» или «расстроена» чем-то, как раз говорит о полном разладе в душе. От онемения до полной прострации. Это как раз момент, когда как воздух требуется присутствие духа.

У Иоанна сказано (4:24) «Бог есть дух…»
Я думаю этого достаточно, чтобы представлять себе Создателя не в виде дядьки, сидящего на небесах и грозящего нам оттуда пальцем по всякому поводу, а нечто то, что создается самим фактом, вернее ходом нашего существования. Взаимодействием и противодействием, постоянной борьбой за выживание. То, что отражается в нашем сознании и представлении бытия. В чем нужно постоянно разбираться, что есть добро, что зло. Что ведет к благости, что – к гибели. Нечто вроде коллективного разума, но разума разно-полярного, строптивого и малоуправляемого. Настолько, насколько малоуправляем сам человек, когда настроение одного выливается в поведение массы людей.
Созвучие нахожу в стихах Иосифа Бродского: «…кто плюет в Бога, плюет в народ».

Сюда же притчу Аттара о Симурге:
«Восходило пред ними Солнце сближения, своими лучами их души рассеивая. И за образом лика Симурга Вселенной рассмотрели птицы Его лик в тот же миг. И, едва рассмотрев, сразу те тридцать птиц осознали, что все тридцать — Симург, на которого и смотрят они. От изумления все растерялись, преобразились, о том и, не зная, и стали иными. Смотрел на себя настоящий Симург, сам себя непрерывно созерцающий в этой тридцатке. Когда в сторону Симурга взор они обращали, тот Симург был этими тридцатью здесь».

Выясняется, что Симург и есть эти тридцать, долетевших до своей цели отважных птиц, которые к своему изумлению в нем увидели свое отражение. Они слились со своим божеством, для чего «бросились в долину исчезновения, чтобы окончательно расплыться и потонуть в Симурге, словно капля в океане».
И, если такие мысли пришли в голову Аттара в XII в., то, куда они делись по дороге в век XXI?

Отсутствие духа говорит о том, что душа, т.е. сущность человеческая взывает к спасению. Но, что значит, «спасите наши души»?
Это о спасении плоти или все же об ограждении от совершения греха? Т.е. чего-то недопустимого, скверного.
«…И не введи нас в искушение и избавь от лукавого».
Т.е. не дай оступиться и совершить непотребное.

Говорят, что совесть «вшита» в сознание человека, бесстрастный и безжалостный контролер его поступков. Оттого мы порой стараемся оправдать себя, хотя бы формально, придумывая повод и причину недостойного поведения. Но частенько и этот механизм не задействуется.
А как обстоит дело с милосердием и сочувствием к ближнему и – страшно подумать – к дальнему своему? Увы, у людей - по-разному.

Однажды утром в окно наблюдал картину из жизни собак. Напротив меня – автомобильная стоянка. Два пса гнали рыжую дворнягу; она вылетела прямо на проезжую часть, попала под колесо автомобиля и завизжала от боли. Удар пришелся по задней части туловища так, что она потянула за собой ноги, пытаясь вернуться обратно к обочине. Преследовавший ее пес, подбежал к ней, обнюхал и лизнул в нос. Он этим как бы извинился, или выказал сочувствие за ретивость. Ведь ее неосторожность связана была с опасностью преследования. Второй – даже не оглянулся, не проявив никаких собачьих эмоций.
Это всего лишь иллюстрация проявления свойства души, которую, оказывается можно взвесить, измерить и растянуть, как Базаров подопытную лягушку.
Екклесиаст не делает разницы между душой животного и человека (3-18,19)
«Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные; потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все — суета!»

Проявление же свойства души присущее человеку, есть его способность оставаться таковым во всевозможных жизненных передрягах и превратностях.
Она (душа) бессмертна лишь потому, что живет в каждом из нас.

Но вот состояние ее временного «пребывания в сосуде» у разных людей различно. От чистого и прозрачного, что особенно проявляется у детей, до замызганного и мутного, как ветровое стекло автомобиля, влетевшего в грязную лужу.

Через сто лет на Земле останется горстка живущих ныне, а через сто пятьдесят – никого. Прогресс и технологии шагнут далеко вперед; человек изменится неузнаваемо в том, что касается обеспечения и комфорта быта и механизированного производства. Неизменными останутся все те же духовные проблемы, поиска истины и справедливости, мало отличающие его от собрата, неандертальца или кроманьонца, вышедшего с дубиной и куском шкуры на плечах из пещеры в поисках добычи.

А.П. Гуменюк,
14.03.2020 г.
Аватара пользователя
Анатолий
 
Сообщения: 3482
Зарегистрирован: 02 ноя 2009, 02:13
Откуда: Волгодонск город, Ростовской области, Россия.

Гуменюк А.П. - ПРОТИВОСТОЯНИЕ ЭПОХ. ЦЕЛЬС И ОРИГЕН

Сообщение Анатолий » 22 май 2020, 16:02

00.
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg (6.51 КБ) Просмотров: 637

ПРОТИВОСТОЯНИЕ ЭПОХ. ЦЕЛЬС И ОРИГЕН
01.
ПРОТИВОСТОЯНИЕ_ЭПОХ_01.png
ПРОТИВОСТОЯНИЕ_ЭПОХ_01.png (25.62 КБ) Просмотров: 637

«Люди, которые подходят к бездушным предметам,
как к богам, поступают подобно тому, кто говорит со стенами».

Гераклит

Зенон Косидовский, да и не только он, говорит о том, что мы, должны быть, благодарны Оригену
(великому уму своей эпохи – А.А. Спасский),
который взявшись опровергать Цельса
(не менее великого ума)
своей скрупулезностью и дотошностью (почти цитированием) «возвернул» нам из мрака небытия труд Цельса.

Труд, который к нам не дошел по той причине, что в пору противостояния двух религиозных представлений об окружающем мире победителем повсеместно уничтожалось и предавалось забвению все, что напоминало ему о его противнике.
Косидовский добавляет, что религиозно-идеологическая схватка эллинизма с ранним христианством была достаточно ожесточенной, да и кроме Цельса не было недостатка в представителях-апологетах «язычников». Многочисленные трактаты и писания в этой кутерьме сгинули бесследно.
Среди них и «Истинное слово» Цельса.
Ретроспективой ему мы, как было сказано выше, обязаны ревностному апологету христианства Оригену.

И позже во времена Средневековья неугодные книги и трактаты горели в кострах;
пылали они и в веке XX, ибо внушали страх тем, кто еще недавно пришел к власти. Но, как сказано великим прозаиком, рукописи не горят. Они, как и свергаемые памятники жестоко мстят незадачливым ниспровергателям.

Оригена отделяет от Цельса семь десятков лет. Вступил он с ним в полемику заочно и посмертно.
"Цельс, несмотря на свою полемическую «воинственность», в силу того, что давно уже пребывал в лучшем мире, был лишен возможности отвечать на выпады Оригена".
Как пишет А.А. Спасский, Цельсу было проще в том, что он не был связан «предвзятостями»;
Оригену же пришлось «отдуваться» сразу и за христианство и за иудаизм.
Ибо первое стоит на плечах второго.
Кажется, Маркс однажды заметил, что мы оттого дальше видим, что стоим на плечах гигантов.
Что касается Оригена, судьба этого незаурядного религиозного мыслителя незавидна и при жизни
(при императоре Деции он был брошен в тюрьму, где подвергся пыткам и умер)
и после смерти
(в 543 году эдикт Юстиниана, осуждающий Оригена как еретика, а в 553 году на Пятом Вселенском Соборе были осуждены его «заблуждения»).
Как пел Высоцкий, «…зарезанный за то, что был опасен».
Причем многократно.

Так, что одним из мотивов написания «трактата» для Оригена могли стать его «непростые отношения» с последователями почившего Цельса
(в 231 году Ориген был подвергнут осуждению на Александрийском поместном соборе, претерпел издевательства язычников-эллинов).
Возможно по этой причине, Амвросий
(зная об этом),
посчитал, что лучшей кандидатуры на написание опровержения Цельса не найти
(написано оно было к 249-му году).
«Публикацию» же труда Цельса А.А. Спасский относит к 175-180 гг.

Завершая введение,
обращаю внимание на временной период заочной полемики: еще 70 лет отделяет писания Оригена от Константина Великого и момента, когда христианство становится государственной религией. И нужно вернуться еще на 70 лет назад, чтобы достичь времени Цельса.

Прим.
Нешуточные страсти кипели вокруг нарождения раннего христианства, которое вырастало из иудаизма как бабочка из куколки, вобрав в себя и часть греческой философии, и религиозно-символическую доктрину Филона Александрийского и нравоучения римлянина Сенеки; причем евангелист Иоанн и апостол Павел внесли существенный вклад в то, что на века определило развитие христианства, а пророк, мессия и учитель обездоленных масс обрел божественный статус, слившись в триединстве с иудейским богом Яхве
(Сущий).

Дальнейшее становление христианской общины уже было связано с приходом состоятельных прихожан (вроде почти легендарных Анании и Сапфиры), занимавшей все более прочные позиции, а потому «пролетарский» аскетизм бедных и обездоленных все более отходил на задний план. Этому способствовало и представление ап. Павла об отношении к достатку и богатству, а также его проповедь безусловной лояльности государству. Потому религиозное течение беднейших масс постепенно превращается в сложную в своей иерархии церковную организацию, каковой она и остается, по сей день.
Государство не могло не воспользоваться столь замечательной перспективой «сотрудничества» светской и духовной власти; уже в первой четверти IV в. н.э. христианство становится государственной религией. Прошлые гонения христиан предаются забвению, начинается поиск реликвий, строительство новых храмов и церквей. Зато разгорается борьба с ересями, о чем разговор требует отдельного места и времени.

При всем этом иудаизм остается мировой религией (в своем роде «метрополией»), «подарив», благодаря распространению христианства доброй половине мира своего бога. Народы современного христианского мира, каждый в свое время предали забвению своих языческих богов, а потому ни у кого даже мысли не возникает, как случилось, что бог иудеев стал для всех единственным универсальным богом, творцом Вселенной и самих «человеков».

Впервые введенный еще Гераклитом «Логос-Слово» оказался сильнее любой противоборствующей материальной силы. И, поныне, владея умами множества людей, он держит в духовном повиновении полмира. И поныне слово является определяющим в жизни, поводырем в общественных преобразованиях. Но само по себе оно мало чего стоит, если не несет в себе насущной идеи, т.е. является словом деятельным.

Вопрос заимствования «посредника» между богом и людьми, а более точно - высшим существом и порочным, грешным по своей природе миром (материей) обусловлен синкретикой как со стороны представлений эллинов, так и более отдаленного мировоззрения – зороастризма. Источники (в философии - категории) добра и зла не должны нигде соприкасаться (святость и величие бога не должна осквернять материя, люди в т. ч.), а потому вспомогательный персонал – демоны и полубоги (у греков), ангелы и демоны (у христиан) служат для посредничества между светом и тьмой.

Прим.
Место не совсем ясное: учитывая триединство, дело обстоит так, что бог одновременно выступает как бог и как посредник между людьми и самим собой. В послании Титу этого противоречия нет: здесь Иисус назван человеком. Впрочем, ипостась богочеловека разрешает в доктринальном плане и это недоразумение. «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус» (Тит 2:5), но здравой логике поддается с трудом.
Цельс вообще полагает, что бог дает человеку душу, все остальное (тело) приходится на долю демонов. Животных он ставит выше человека; особенно птиц, по внутренностям которых жрецы греков делали предсказания. Потому Оригену приходится оспаривать такую «несуразность» и ставить человека на первое место по той причине, что создан он «по образу и подобию» самого бога. Подобные «частности» рассматриваются отдельно, каждая в своем месте.

Прим.
Вообще-то, представление о том, что все доброе человек получает от бога, а злое от мира (т.е. дьявола), кажется искусственно натянутым. Это значит, что либо хозяин в доме не в состоянии проследить, что в нем происходит, что в случае всемогущего бога невозможно себе представить. Либо, что добро и зло, свет и тьма почти по Булгакову (Мастер…) или Гете (Фауст) две стороны одной медали
(«Я часть той силы, что вечно хочет зла и совершает благо»).
По крайней мере, я придерживаюсь этого; да и древний тюрк говорит:
«Все, что я имею и доброе и злое – у меня от бога».
Этим он ставит свое божество на место истинного властителя созданного им мира.

В своем письме Амвросию Ориген пишет, что он не видит особой нужды опровергать измышления Цельса против христианства. И приводит тому аргументы: Иисус не отвечал на обвинения, когда его злословили. Он вполне мог произнести речь в свою защиту, но предпочел молчать. Дела христиан говорят сами за себя и Писание само способно постоять за себя, опровергая напраслину, возводимую на христианство.

Не исключено, что своими оговорками Ориген отдает дань эпистолярной традиции, представляя дело, таким образом, что его апологетика будет бледным подобием истинного величия христианской доктрины. На самом деле поручение Амвросия ему лестно; то, что оно поручено ему, а не кому-нибудь другому уже само по себе знаменательно.

Но тут же Ориген дает согласие заняться порученным ему делом. Хотя «писания Цельса никого из верующих (христиан) не смутят и не отвергнут от веры, поскольку они уже познали «любовь Христову», да и сам колеблющийся под влиянием писаний Цельса вызывает в нем по той же причине недовольство. Если его опровержение не устроит Амвросия, то он может представить возможность другим мужам, заняться этим делом. Но лучше было бы, если бы каждый, давший себе труд прочитать Цельса, отнесся к его писаниям с презрением.
Тут же, несмотря на то, что только что было сказано то, что среди верующих не может быть «смущенных» измышлениями Цельса, Ориген говорит, что все же есть часть таких, которые «могут быть» поколеблены.

А потому он, Ориген, все же займется разоблачением Цельса.
И применит столь убедительные аргументы, которые приведут к деятельному «врачеванию» тех, кто неустойчив и слаб в вере. Впрочем, далее Ориген добавляет, что пишет он не для верующих, а для тех, кто слаб в вере, или еще не соприкасался с ней.
Далее Ориген, ссылаясь на ап. Павла говорит, что в философии греков есть нечто стоящее, что можно было бы воспринять христианской доктрине, хотя все в ней неистинно и ложно. И вообще увлечение философией, т.е. мирской мудростью до добра не доведет. Но и того обольщения писание Цельса увы не содержит, ибо ничего стоящего оно в себе не содержит.

После подобных вступительных оговорок, предварительных условий, при которых он берется за дело, Ориген приступает к непосредственному изложению.

Первый вопрос навета Цельса на христианство - обвинение в его тайных организациях, которые незаконны именно по сути своей тайности. Чтобы дать логическое объяснение, Ориген проводит аналогию пребывания добропорядочного соотечественника у скифов с их «нечестивыми» законами, где тот, именно в силу скифской «нечестивости» вправе делать все, что душе угодно. А именно создавать общества единомышленников, против самих скифов. На современном языке – оппозицию власти с целью свержения власти скифского царя. А если последний вдобавок окажется тираном, что непременно и должно статься, тогда дело будет обстоять как нельзя лучше. Конечно самих скифов, хотят ли они свержения своего властителя, а значит и крушения собственной державы, никто спрашивать не будет. Мы знаем печальный опыт организаций наших народников XIX в., стрелявших в губернаторов и метавших бомбы в монархов. Но Ориген все же далек от состояния дел у скифов, а потому он сразу переходит к религиозной составляющей, оставляя на произвол судьбы незадачливых скифов. Переносясь в свое отечество, где царят «языческие, охраняющие почитание идолов и «нечестивое многобожие» законы, он приходит к выводу, что по вышеуказанной причине тайные общества христиан здесь оправданы, ибо они стремятся к Истине, сражаясь с дьяволом, который надо полагать потворствует язычеству. Такова нехитрая подоплека, выуженная Оригеном из той же философии греков, трактующая о праве на свержение тирана. Тут христианин Ориген преодолел эллина Цельса.

Второй пункт – обвинение Цельсом христианского вероучения в варварском происхождении – т.е. от иудейства. Как известно, для греков как и для римлян – все, что за пределами их обитания – все варварство. Но Цельс не очень уж и укоряет «варваров», даже хвалит и толкует о возможности восприятия цивилизованными греками их «теоретических» наработок. Т.е. частичного восприятия чужой доктрины; в то же время, допустив с ней знакомство, вполне возможно
(со стороны образованного эллина)
совершенствование христианского учения с целью устранения белых пятен, одним словом воздействие одной религии на другую. Цельс не задается вопросом, будут ли христиане в восторге от такой «помощи» тех, с которыми они ведут непримиримую войну. Кто из них кого одолеет, вопрос, конечно, непраздный. Несмотря на колоссальный пласт культуры греков, христианство, взяло верх, став мировой религией. Но никуда не пропала и греческая философия, а культура греков наряду с Древним Римом самым решительным образом определила цивилизационный характер развития Европы и большей частью – остального мира.

Вряд ли стоит подвергать сомнению то, насколько был эквивалентен культуре древних греков «варварский» иудаизм, представляющий как для того времени, так и для сегодняшнего дня достояние веков, которое трудно переоценить. Отсюда в полемике с обеих сторон проступает невольное стремление к компромиссу при собственном, конечно, доминировании.

Цельс справедливо считает, что действуют в распространении своего учения тайно именно в силу опасения наказания со стороны государства. Ориген приводит пример у греков Сократа и Пифагора, но вместе с тем, не забывает преминуть, что каковы бы не были преследования и препятствия со стороны граждан Рима, его Сената, Императора и пр. с помощью Божьей силы. Так что полемика Оригена не лишена элементов проповеди.

Цельс отказывает в оригинальности учению христиан, на что Ориген сетует, что греки почитают писание за миф и в опровержение приводит пример, когда бог дважды вручает написанный им закон Моисею (скрижали) – первый как известно был разбит в гневе самим Моисеем.

Вопрос об идолах язычников не так прост, как, кажется. Здесь оба полемиста как бы сходятся в принципе на том, что не надлежит поклоняться тому, что сделано человеческими
(возможно, порочными)
руками.
При этом Ориген приводит нетривиальное выражение Гераклита:
«…люди, которые подходят к бездушным предметам, как к богам, поступают подобно тому, кто говорит со стенами».
Сюда же Ориген добавляет высказывание Зенона Киттейского:
«…строить храмы нет никакой нужды: то, что делается ремесленниками и составляет произведение рук, нельзя почитать священным, достойным чести и святым».

Прим.
Странно притом, что собственно отсутствие храмов и приписывается варварству
(с чем мы сталкиваемся здесь у Оригена);
и потом, как быть с иконами
(изображение божества и святых),
которые защищал в своих гомилиях патриарх Фотий (IX в.), преодолевая в иконоборчестве назидание Ветхого Завета «не сотвори себе кумира».
Иудеи и мусульмане сохранили приверженность этой заповеди: орнамент и архитектурное оформление прекрасно и величественно без того, чтобы прибегать к изображению. В христианстве же долгая борьба завершилась преодолением ветхозаветного запрета. Статуи святых и сцен из позолоченного и раскрашенного дерева, витражи и мозаика, наконец, иконопись, шедевры изобразительного искусства – все ведь сделано человеческими руками. Но, если освящается и намерение и работа мастера, то не решается ли этим само дело? В то же время, имеет ли право на продолжение мысль Гераклита о поклонении идолу в том - не является ли совершение молитвы наедине с собой также разговором со стенами? Потусторонность предмета поклонения, зависимость от него для поклоняющегося в том и другом случае отличаются лишь покровительством в определенной сфере языческого бога (идола) и монотеистической универсальностью единого бога-творца. Ибо в рамках эволюционно-исторического процесса и многобожие, и монотеизм совершенно равнозначные религиозные институты – каждое для своего времени.

Одним из вопросов полемики выступают демоны. Цельс представляет дело о демонах, таким образом, что бог наделил их полномочиями в исполнении благ мирской жизни
(вкус воды, вина, пищи и пр. люди получают от демонов).
Но Ориген, говоря, что демоны всего лишь занимаются злом и порчей, лучше бы эти функции исполняли ангелы.

Следующее связано с «христианской невозможностью служения двум господам
[Богу и маммоне Матф. 6-24]».
Цельс не видит в этом ничего зазорного и даже утверждает, что богу это приятно
(поскольку он не претерпевает грех и обиду).
Но вот с демонами и полубогами дело обстоит несколько иначе - они подвержены обиде
(Демон печалится и страдает, подобно людям, когда служивший ему ранее человек поступил на службу другому: какой вред или ущерб может принести это демону или полубогу?)
вопрошает Ориген.
И ловит Цельса в ловушку, когда тот, говоря о необходимости почитать демонов, все же стараться воздерживаться от них разумом. И снова же проталкивает кандидатуры ангелов, которые де посланы богом, ограждать людей от злых демонов. У Цельса демоны - посредники, заместители Бога в деле сотворения мира и потому причастные обожествленной природе. У Оригена эти «божьи сотрудники» злые демоны.
И действительно, из главы 1-й
(Бытие, Ветхий Завет)
мы видим, что бог создает землю сам в 6 дней без всяких тебе помощников.
Следующий вопрос – происхождения зла. У Цельса он связан, со сложностью понимания происхождения зла; что его можно постичь в философии, но и это дело не простое. Ориген же скользь указывает на Диавола
(Сатану и иудеев),
но, в конце концов, сводит зло к уму человека, который (ум) руководит личностью, а потому источником греха является свободная воля человека.

Зло то уменьшается, то увеличивается. Но об искоренении его не может быть и речи. Какая-то небесная инстанция дозирует порции зла. И дело вовсе не пущено на самотек. Этим объясняется сам религиозно-философский подход к категории зла, как к какому-то абсолюту, имеющему собственную природу. Вопрос того, что зло как и добро не свойственны природе – она не мыслит такими категориями; есть лишь оценка того или иного наступившего события, случая, факта в глазах человека, общества, наконец, просто живого существа, в зависимости от того, каким он его воспринимает – полезным, вредным, благостным или гибельным. Большинство событий нейтральны, включая и то, что не поддается соответствующей оценке. Кроме того, одно и то же событие, в зависимости от обстоятельств может быть одним и другим (добром и злом) одновременно. К примеру, дождь, гроза, приносящая свежесть и очищение.

Некоторые разделы посвящены теме предсказаний. Для предсказания будущего бог избирает не бессловесных животных и даже не случайного из людей, а «святейшие и чистейшие души людей, которые и вдохновляет своим Божеством и делает пророческими».
«Нет волшебства в Иакове и нет ворожбы в Израиле; в свое время скажут об Иакове и об Израиле - вот что желает сотворить Бог!»
(Числа 23:23)
Отсюда и отношение христианства к гаданию и ворожбе.
Цельс в интерпретации Оригена утверждает «неразумные животные не только мудрее и разумнее, но и более угодны Богу, чем люди». Но это было бы полбеды. Хуже то, что и любовь бога в большей степени направлена на мир фауны, нежели на человека! Ориген возмущен и предлагает Цельсу самому обратиться в животное, коль бог, по мнению Цельса, относится к ним с большей признательностью, чем к людям. Но, все же, понимая, что хватил лишку, несколько отступает и вскрывает другую несуразность в представлении своего оппонента. А именно – в «разговоре» животных. В т.ч. птиц, которые «отличаются большей святостью, нежели наши». Т.е. разговоры людей. И не просто людей, а столпов греческой философской мысли - Ферекида, Пифагора, Сократа, Платона, которых Цельс «преподносит до небес». Предвидение же будущих событий само по себе, по полаганию Оригена, не относится к доброму или злому, тем паче - к божественному.

Прим.
То, что животные обладают своими, присущими им, средствами коммуникации общеизвестно. То, что эти средства самодостаточны и не требуют без особой надобности дополнительного развития, определяется средой и образом обитания каждого конкретного вида. Мнение же Цельса, в общем, связано с представлениями древних греков и более конкретно с практикой жрецов гадания над внутренностями жертвенных птиц и пр.
п. 98 Вновь вопрос о большей ценности у Цельса представителей фауны (в данном случае слонов) перед человеком. Кроткие слоны, говорит Ориген иногда выходят из себя и убивают людей. Сюда же вопрос об аистах, которые по тому же Цельсу «гораздо благочестивее людей».

Прим.
Со своей стороны я бы добавил сюда то, как, посредством какой жестокости, человек подчиняет себе животных: тех же слонов, дрессировка которых связана с болезненными ударами острием под лопатку; лошадей с применением узды и шпор и т.д.

Ориген справедливо говорит, что поступки этих птиц с их заботой о потомстве вызваны не разумностью, а инстинктом. Рассказ о птице-Фениксе, которая однажды возвращается в Египет и в миртовом венке переносит прах своего предка, красив сам по себе, но беспредметен в силу легендарности. В любом случае, заключает Ориген надо восхищаться не птицам, а тем, кто их создал.

п. 99 Здесь Цельс указывает на то, что мир создан не пользы для человека, отдельных представителей фауны, а «цельное и совершенное творение».
Бог беспокоится о созданном им мире. Но не гневается на созданных им тварей в т.ч. на человека и не грозит «запретами».
В противоположность Цельсу Ориген высказывает свою точку зрения, что «…все вещи созданы для человека и вообще для всякого разумного существа».
И соглашается с Цельсом, что цель создания мира в его целостности и совершенности прекрасна.
И тут Ориген проявляет доктринальный подход к индивидуальности каждого отдельного разумного существа, даже отдает ему приоритет. Эта забота не прекращается даже в силу ухудшения нрава опекаемых в надежде на улучшение и «приход» к творцу. Бог не грозит своим гневом животному миру, но человеку, который опускается до греховности. Здесь Ориген прекращает свою полемику в силу того, что объем книги приобрел и без того значительные размеры.

Прим.
Гнев бога мало того, что страшен; хуже, что он лишен не то, что тени справедливого воздаяния, но и здравого смысла. Адам Джонс

(Adam Jones. «Genocide a Comprehensive Introduction») в первой главе пишет:
«A vivid example of this mindset is the text that underpins the cultural tradition common to most readers of this book: the biblical Old Testament
(Ветхий Завет).
This frequently depicts God, as one commentator put it, as «a despotic and capricious sadist», аnd his followers as génocidaires (genocidal killers). The trend starts early on, in the Book of Genesis (6: 17–19), where God decides «…to destroy all flesh in which is the breath of life from under heaven,” with the exception of Noah and a nucleus of human and animal life. Elsewhere, “the principal biblical rationale for genocide is the danger that God’s people will be infected (by intermarriage, for example) by the religious practices of the people who surround them. They are to be a holy people – i.e., a people kept apart, separated from their idolatrous neighbors. Sometimes, the only sure means of accomplishing this is to destroy the neighbors».
«Живой пример этого понимания содержится в тексте, который подводит общую базу суждения большей части читателей этой книги
(Ветхого Завета).

02.
ПРОТИВОСТОЯНИЕ_ЭПОХ_02.png
ПРОТИВОСТОЯНИЕ_ЭПОХ_02.png (89.31 КБ) Просмотров: 637

«Согласно ему бог, как пишет один из комментаторов, выступает как «деспот и сумасбродный садист», а его последователи как устроители геноцида. «И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни. Но с тобою Я поставлю завет Мой, и войдешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою. Введи также в ковчег [из всякого скота, и из всех гадов, и] из всех животных, и от всякой плоти по паре, чтоб они остались с тобою в живых; мужеского пола и женского пусть они будут.
(Быт. Гл.6:17-19).
Оправдание подобной божественной кары состоит в смешении (замутнении) религиозных традиций
(к примеру, в силу смешанных браков)
с религиозными традициями чужих племен.
Святой
(избранный богом народ)
должен быть, огражден от подобной перспективы, хотя бы для этого понадобилось уничтожить это чуждое окружение».

Глава VI (Бытие) как раз и начинается с повествования о том, что
«…сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, что повлекло «развращение человеков».
Далее следует «…и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем.
(6:7).
И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их».
(6:7).

В этой связи всего три немых вопроса.
Первый: в чем провинился животный мир, что и его пустили в расход?
Второй: растлили дочерей человеческих сыны Божьи, но кара почему-то обрушилась не на растлителей, а на «человеков». Причем на всех скопом, обоих полов и всех возрастов, виноватых и невиновных.
И третье, самое главное – как быть с поражающей воображение «непредусмотрительностью» божества в результатах собственного творения?

Прим.
Тем не менее, я не склонен полагать всемирный потоп во времена Ноя геноцидом со стороны бога.
Геноцид по своему определению есть уничтожение человека
(в широком смысле)
человеком, одним народом или племенем другого племени, одним классом
(режимом)
своих политических противников, одного государства
(или группой государств)
других; наконец международной корпорацией в отношении населения колоний.
Уничтожение волей божества, на мой взгляд, геноцидом не является, как не является геноцидом извержение вулкана, поднятие цунами, наводнение, пожар в степи
(лесу),
эпидемии и пр. приносящих бедствия, если они, конечно, не вызваны искусственно. Ибо природная стихия не несет в себе зла, хотя и влечет неблагоприятные последствия. Зло в себе несут помыслы человека - нации, поставившей своей целью безнаказанно грабить, убивать обогащаться за счет других народов. Божество, единственное место обитания которого – в головах и сердцах верующих в него людей, заподозрить в этом неблаговидном деле невозможно. Скверным является для человека свою собственную звериную жестокость, алчность и бессердечность подменять божьим провидением.

Еще более конкретные примеры приводятся Адамом Джонсом «Thus, in 1 Samuel 15: 2–3,
«the LORD of hosts» declares: «I will punish the Amalekites for what they did in opposing the Israelites when they came up out of Egypt. Now go and attack Amalek, and utterly destroy all that they have; do not spare them, but kill both man and woman, child and infant, ox and sheep, camel and donkey».

«…вспомнил Я о том, что сделал Амалик Израилю, как он противостал ему на пути, когда он шел из Египта; 3 теперь иди и порази Амалика [и Иерима] и истреби все, что у него; [не бери себе ничего у них, но уничтожь и предай заклятию все, что у него] и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла».

Джонс отмечает «избирательность» ярости разгневанного бога Яхве, который требовал тотального уничтожения всего живого.
Эксцесс исполнения, как известно, был проведен не в должной мере, что вызвало вторичный гнев божества.

Но, не говоря об «экономической», как бы мы сказали сегодня, подоплеке нападения на другое племя,
(что обычно и лежит в основе любой войны – т.е. разбой и грабеж – более красочно древнерусское выражение – поток и разграбление),
в данном случае усматривается банальная потребность племени в репродукции:
«Sometimes, as in Numbers 31, the genocide is more selective – too selective for God’s tastes. As Yehuda Bauer summarizes this passage: «All Midianite men are killed by the Israelites in accordance with God’s command, but his order, transmitted by Moses, to kill all the women as well is not carried out, and God is angry. Moses berates the Israelites, whereupon they go out and kill all the women and all the male children; only virgin girls are left alive, for obvious reasons».

« Все мужчины Мадиама были убиты в соответствии как того хотел бог, но приказ убивать и женщин не был выполнен в точности. Это рассердило бога. Моисей исправил положение: были убиты женщины и младенцы; оставили лишь девственниц – по очевидной причине».

Прим.
Я могу представить дело, таким образом, что жрец, предводитель племени не мог не сознавать насущных нужд своего племени, а потому осуществление жизненно-важных планов, их реализацию он обставляет требованием от имени божества племени. Если же следовать обычаю, согласно которому бог того времени являлся одновременно предводителем и покровителем народа, то никаких недоразумений не возникает. В противном случае, повторюсь, человек свою собственную жестокость перекладывал на плечи своего бога.

В краткой статье нет возможности для изложения всего материала, потому указываю на литературу:

1. А.А. Спасский «Эллинизм и христианство.
История литературно-религиозной полемики между эллинизмом и христианством за ранний период христианской истории (150–254 гг.) – научный труд, фундаментально представляющий тему религиозной полемики раннего христианства.

2. Ориген Амвросию.
Теологическая критика «Истинного слова» Оригена против Цельса – исходный материал, позволяющий самому ознакомиться с источником, чтобы иметь собственное представление.
*******************
С уважением, А.П. Гуменюк,
22.05.2020 г.
Аватара пользователя
Анатолий
 
Сообщения: 3482
Зарегистрирован: 02 ноя 2009, 02:13
Откуда: Волгодонск город, Ростовской области, Россия.

ОТСТУПЛЕНИЯ АГАФИЯ МИРИНЕЙСКОГО

Сообщение Анатолий » 28 июл 2020, 16:03

00.
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg (6.51 КБ) Просмотров: 433

ОТСТУПЛЕНИЯ АГАФИЯ МИРИНЕЙСКОГО

«Философия - это маловразумительные ответы на неразрешимые вопросы»
Адамс Генри Брукс

В своей статье от 21 мая с. г. («Цельс и Ориген») по вопросу геноцида я писал следующее:
«Прим. Тем не менее, я не склонен полагать всемирный потоп во времена Ноя геноцидом со стороны бога. … Уничтожение волей божества, на мой взгляд, геноцидом не является, как не является геноцидом извержение вулкана, поднятие цунами, наводнение, пожар в степи (лесу), эпидемии и пр. приносящих бедствия, если они, конечно, не вызваны искусственно. Ибо природная стихия не несет в себе зла, хотя и влечет неблагоприятные последствия. Зло в себе несут помыслы человека - нации, поставившей своей целью безнаказанно грабить, убивать, обогащаться за счет других народов. … Скверным является для человека свою собственную звериную жестокость, алчность и бессердечность подменять божьим провидением».
01.
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_01.png
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_01.png (242.69 КБ) Просмотров: 433

Илл.1 Из коллекции medieval-books-medieval-art (Интернет-ресурс)

У Агафия Миринейского в его книге «О царствовании Юстиниана» неожиданно для себя нахожу нечто созвучное, написанное им (VI в. н.э.) много веков назад: «Полагаю, - писал он, – никогда наш век не будет свободен от них и они навсегда останутся в полной силе, пока остается той же человеческая природа, так как с самого начала они, так сказать, присущи жизни. И поэтому вся поэзия, вся история наполнена войнами и сражениями, и не найдешь в них ничего другого, так подробно описанного. Причиной войн, полагаю, не являются, как говорят многие, движения звезд или судьба и противный разуму рок. Если бы предначертанное судьбой торжествовало во всем, то была бы отнята у людей свободная воля и право выбора, и мы считали бы напрасными и бесполезными всякое наставление, искусства и обучение: оказались бы беспомощными и бесплодными надежды людей, живущих наилучшим образом. И божество, как думаю, нельзя полагать причиной убийств и сражений. Я и сам бы не сказал и не поверил бы никому, утверждающему, что высшее благо, изгоняющее всякое зло, радуется сражениям и войнам. Души людей добровольно впадают в корыстолюбие и несправедливость и наполняют все войнами и смятением, и отсюда происходят многие бедствия и гибель народов и порождаются бесчисленные другие несчастия»
(С.4).
Несмотря на случайное совпадение взглядов на ответственность за злодеяния, творимые в мире самыми людьми - помимо навета на их собственное божество, к точке, в которой сошлись мнения, обе мысли, по всему видимому, пришли от разных направлений. Несомненно, что Агафий Миринейский был человеком верующим – из этого исходила его убежденность и естественная апологетика бога, как благостного начала. Мой подход этим обстоятельством, не обусловлен. Тем не менее, это созвучие через века подтверждает ту истину, что все, что порой приходит к нам в голову, можно найти в древности, вообще в прошлом. У наших предков, как и современников, написавших тома научных трудов, литературных произведений и пр. – мы многого не то, что не помним – не знаем, ибо все прочесть и обратить в свой багаж знаний одному человеку невозможно. Общество в целом с этой задачей справляется. Порой искры знаний, мимолетных озарений пролетают сквозь века и большая удача, если мы в состоянии их обнаружить в круговерти современной жизни.

Здесь я непроизвольно обращаю внимание не столько на то, что пишет Агафий Миринейский, сколько на то, как он это делает. Можно сказать и так, что речь идет о стиле написания, отчасти в том, что проявляет характер самого человека как личности. За этими штрихами проглядывает натура, привычка и способность не только работать с материалом, но разъяснять, давать ему оценку, представлять свою точку зрения на то, что может иметь различное мнение в глазах разных людей.
«…Я и сам бы не сказал и не поверил бы никому, утверждающему, что высшее благо, изгоняющее всякое зло, радуется сражениям и войнам…», - пишет Агафий,
и это в свою очередь для нас означает, что по его пониманию, совместить деяние бога со злодеянием немыслимо. Здесь полюса добра и зла разведены в разные – прямо противоположные стороны, так же, как и у манихеев и зороастрийцев. И из этого круга не усматривается никакого исхода, если не попытаться, выйти за рамки теологии. Абсолютные добро и зло, тьма и свет, персонифицированные в лице божеств Ормузда и Аримана, бога и дьявола порождают довольно устойчивую систему взглядов на устройство мироздания и действия в нем вечных законов бытия. Это не значит, что в двух религиях нет определенных различий, но ясно, что, есть, несомненно, и общее - порожденное неизбежной синкретикой становления самой идеи божественного мироздания.

Дело за малым – отвлечься от власти философских категорий о добре и зле, и признать, что грань между ними определяет сам человек, исходя из знаний о мире и собственного жизненного опыта в каждой конкретной ситуации. В соответствии с этим можно и проследить его поведение – по совершаемым им поступкам; меньше – по тому, что он говорит, или думает. Которые, по сути своей, должны соответствовать его интересам и потребностям. Причем запросы отдельной личности должны тем или иным образом не слишком уж противоречить интересам окружения и общества в целом. Или, по возможности, быть им близки. Но, как известно и здесь нет уверенности, гарантии от того, чтобы совершить ошибку или впасть в заблуждение. Ибо и благо и превратность порой меняются местами; более того, не так уж просто предугадать случай, когда «очевидное» благо приведет к скверным последствиям, а «очевидное зло», трудности и препятствия, являются непременным средством для выживания, становления и укрепления характера, способности противостоять всякого рода превратностям.

Человеку свойственно всему давать дефиниции, но животное и вообще живое существо так же не лишено способности, реагировать на внешние (к примеру, осознанная угроза, дружелюбное расположение) или внутренние (боль, смятение, жажда, предчувствие и т.п.) факторы, несущие ему благо или гибель – на уровне инстинкта, без чего невозможно само существование. Тонкая грань между условно живой и неживой материей (к чему относят, к примеру, вирус) еще один аспект, ускользающий, как хвост ящерицы, от нашего сознания. Микробиология соотносит жизнь в связи с процессом метаболизма (обмен веществ) микроорганизма, который либо синтезирует сложную органику из простых неорганических соединений (аутотрофы), либо наоборот расщепляет органические вещества - белок, жир, сахар (гетеротрофы). Использование организмом неорганических веществ отдаленно напоминает известное утверждение того, что примитивное орудие в руке первобытного человека сделало со временем его homo sapiens.

Для Агафия характерны постоянные авторские отступления в описании исторических событий (VI в. н.э.) своего времени. Само начало уже связывается с философским осмыслением тщетности накопления богатств и прохождения славы правителей, воителей одним словом – великих людей эпохи. Он с иронией замечает, что приобретенные богатства и слава «не желают за ними следовать», когда их приобретатели уходят из жизни.
«И я полагаю, - говорит он, - что иные не решились бы подвергаться опасности ради отечества и переносить другие труды, если бы хорошо знали, что вместе с ними погибнет и умрет вся их слава, рассчитанная только на одну их жизнь, какие бы славные дела они ни совершили»
(С.1).

Я же прибавил бы еще, что все это касается не только великих, но вообще – большинства людей в их обыденной жизни. Ибо человечество по своей натуре деятельно, поскольку каждый приходит в мир для каких-то своих свершений. Больших и малых, славных и будничных. Дел добрых и скверных, продиктованных как натурой человека, так и его окружением, часто враждебным и предполагающим постоянную борьбу за выживание. Ибо проходит запал молодости, век бунта, скептицизма и неприятия, пока жизнь не входит в спокойное русло, когда человек ищет уже не бурь и треволнений, а тихой заводи. Бунтарь, как правило, становится консерватором, если, конечно не погибает раньше, нежели остепенится. А с учетом движения всех возрастов и поколений в одном потоке, в некотором роде по морскому термину эволюции кораблей – поворот «все сразу», задор молодости разбавляется мудростью и сдержанностью старости и рассудительностью зрелого возраста.
Дальше Агафий подчеркивает, что побуждения к свершениям зиждется не только на жажде обогащения, но и естественного стремления к славе. Только жизненная усталость, апатия или политическая опасность вынуждают порой принимать непонятные для потомков решения – достаточно вспомнить Диоклетиана с его капустой, выращенной на своем огороде или отказ от власти диктатора Суллы.

«Я думаю, что … храбрые воины в сражениях подвергаются открытым и очевидным опасностям не только ради добычи и наживы. Те и другие добиваются прочной и бессмертной славы, которой они не могут насладиться, если их не обессмертит история…»
(С.1).
02.
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_02.png
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_02.png (537.4 КБ) Просмотров: 433

Илл.2. Византия VI в. Император Юстиниан I (Интернет-ресурс)

Как бы в противовес ходячему в наше время выражению «…история учит тому, что ничему не учит», Агафий говорит нечто, подающее надежду на не бесполезность наших усилий:
«…Ибо она (история), как некий непоколебимый и неподкупный учитель, распоряжается и указывает, чему следовать и чего надлежит избегать, как бы примешивая принуждение к убеждению. Пользуясь величайшим очарованием и как бы приправляя наставления разнообразием примеров и представляя наглядно, в чем люди, пользуясь благоразумием и справедливостью, прекрасно вели дело, а в чем погрешали против должного вследствие или неправильного суждения, или по произволу судьбы, она незаметно и тихо приобщает душу к добродетели, ибо приятное и предоставленное для свободного выбора легче в нее внедряется и ею усваивается»
(С.2).

Не обходит стороной Агафий и вопрос о правдивости и беспристрастности изложения исторических событий самими историками. И снова же – никуда не денешь социальную природу человека. Благими намерениями, как известно, куда выложена дорога...
«…Какую бы похвалу или позор ни вызывали события, все же не подобает насиловать историю и прикрашивать случившееся. Они обещают писать историю, и обещание это выставляется в заголовке. На деле же они изобличаются в извращении названия. Еще живущих, если это императоры или другие именитые люди, не только восхваляют за совершенное – в этом мало погрешают, – но для всех делают очевидным, что они и заботятся только о том, чтобы хвалить и восхищаться сверх необходимого. Умерших же, каковы бы они ни были, или называют наихудшими и грабителями общественного достояния, или – что, во всяком случае, менее странно – так их презирают, что не удостаивают никакого внимания. Итак, они считают, что позаботились наилучшим образом о настоящих делах, всегда прислуживая сильным и заботясь о своих выгодах, не уяснив, что даже тем, которых они осыпают похвалами, это не очень нравится, так как те понимают, что явная лесть не будет достаточной опорой их славы»
(С.3).

А потому Агафий как бы отмежевывается от подобного пути и заявляет, что он пойдет другим путем:
«Но пусть они пишут по своему нраву и обычаю, а мне предначертано следовать истине, насколько ее можно постигнуть»
(С.3).

Итак, задел сделан, Рубикон перейден, рамки должного определены, началу дан ход. Первое отклонение Агафия в Первой книге я привел уже в самом начале сразу после сообщения о борьбе с готами и гибели вождя готов Тейя.
Рассуждая о жертвоприношениях язычников-франков, Агафий прочно уже стоит на позициях новой религии – христианства:
«Безрассудство и безумие подобных верований, я полагаю, сознается даже теми, кто их придерживается, если только они не совершенно глупы, и легко может быть устранено. Уклоняющиеся от истины заслуживают скорее сострадания, чем гнева. Не добровольно они ошибаются и падают, но стремясь к добру, а затем, введенные в заблуждение какой-нибудь идеей, упорно держатся усвоенных взглядов, какого бы рода они ни были. Не знаю, можно ли словами прекратить безумие и жестокость жертвоприношений, совершаемых в священных рощах, как это делается у варваров или в честь тех богов, каких хочет иметь обрядность эллинов. Я же думаю, нет никакой радости в жертвенниках, обагряемых кровью, и в зверском умерщвлении животных. Если же кто привык к этому, того нельзя называть добрым или кротким, а скорее следует признать диким и безумным…»
(С.8).

Мимоходом достается и персам-зороастрийцам, которые в свое время попортили немало крови ромеям прежде, чем в VII в. их сменили арабы, вооруженные уже исламом:
«Прибавь к этому, если желаешь, и так называемого Аримана у персов и из земных привидений все самое кровожадное и вредоносное…»
(С.8).
Все бы и ничего, но справедливости ради, стоило бы вспомнить, что греки, как и иудеи в свое время прошли этап многобожия и жертвоприношений, не видя в нем их «безумия, дикости и жестокости».
В ссылке же на персов невольно проступает политико-религиозное противостояние двух соседних империй в их вековой ожесточенной борьбе за существование.

Во второй книге Агафий приводит довод в пользу вопроса «справедливых» или «несправедливых» войн, так как это понималось уже в то время:
«Несправедливость и пренебрежение к богу всегда пагубны, и должны быть избегаемы, особенно же во время войн и сражений. Ибо защищать отечество и отечественные учреждения, противиться стремлениям их разрушить, всеми силами отражать врагов – справедливо и высоко благородно. А те, кто ради наживы и безрассудной ненависти, без всякой разумной причины, нападают на соплеменников, обижают тех, от кого они сами не получали никакой обиды, то поистине безумны и преступны, не знают правды и не боятся мщения божества. Поэтому их ожидает великое возмездие»
(С.18).

Упомянутое Агафием нападение на соплеменников, скорее следует отнести к войне междоусобной. Война же вне своих пределов порой носит предупредительный характер, для пресечения предстоящего выступления врага, часто не приносящая успеха. А временами и вовсе с трагическим концом – достаточно вспомнить походы на персов Иоанна Отступника, Никифора I против болгарского хана Крума, сделавшего себе из черепа императора чашу; первый неудачный поход на болгар Василия II, который все же впоследствии сумел жестоко отомстить (1014 г.) за прежнее поражение, чем и заслужил прозвище Болгаробойца.
Безусловно, Юстиниан I - заметная фигура в истории правителей Византии, хотя, к примеру, Острогорский Г.А. в своей «Истории Византийского государства» все же отдает предпочтение двум императорам – Ираклию (610-641 гг.) и Василию II (976(985)-1025 гг.) Значение Ираклия, наряду с переломом в «грецизации византийского государства», связывается с устройством фем – по сути своей – военных округов, коренным образом изменивших способность империи справляться с врагами на востоке (персы, затем арабы) и на западе (болгары и пр.);
«…Не во внешнеполитических успехах, - писал Г.А. Острогорский, - заключается величие и значение его (Ираклия) эпохи. Завоевания на Востоке через несколько лет были утрачены в ходе арабского нашествия. Осталось же новое военное и административное устройство. На нем зиждется византийское могущество последующих столетий, и с его упадком начинается упадок византийской государственности. Фемное устройство, краеугольный камень которого заложил Ираклий, стало становым хребтом средневекового византийского государства»
(С.156).
Правление Василия II к 1018 г. обозначилось победой им
перии над болгарами:
«Он достиг своей цели: мятежная страна, против которой он более тридцати лет назад начал борьбу, лежала у ног шестидесятилетнего властителя и была присоединена к его державе. Весь Балканский полуостров вновь находился под византийским скипетром: впервые со времен захвата этих земель славянами»
(С.388).
И, заключает:
«…два этих имени (Ираклия и Василия II), и в самом деле величайшие в византийской истории, олицетворяют собой героическую эпоху Византии; из них первое ее открывает, а второе завершает»
(С.393).

Но… вернемся к Агафию Миринейскому. В его представлении религиозная уверенность в реальности воздаяния за злодеяния, что приходит «не вовремя», сразу же после совершения, как хотелось бы, а позже, несмотря на «преуспевание» в отдаленном будущем, но при этом неотвратимость наказания божественным провидением гарантирована.
«Предприятия их кончаются полными, непоправимыми катастрофами, если даже некоторое время они и кажутся преуспевающими»
(С.18).

Все же, веры в справедливость и возмездие приходится порой ждать долго. Да ее и недостаточно. Главное не в этом, а в том, что само слово «ждать» в этом случае неуместно: только ценой неимоверных усилий, изматывающей борьбой за жизнь, годами, десятилетиями и столетиями отстаивается независимость и свобода той или иной страны, если, конечно, она не гибнет, или целиком не поглощается нападающим.
Т.е. «ожидание» должно быть деятельным, а не пассивным созерцанием прихода божественной справедливости.

Рассказывая о походе Летавриса в Венецию, Агафий приводит в доказательство своего представления о божественной справедливости:
«…Немного спустя, вспыхнувшая болезнь – чума – истребила множество [людей]. Одни считали, что плохой воздух является причиной этой болезни; другие полагали, что, пройдя длинный путь в обстановке беспрерывных военных действий, они внезапно перешли к изнеженному образу жизни и причиной считали перемену обстановки. Истинную же и основную причину бедствий они совершенно не понимали. Она же заключалась, как я думаю, в их несправедливости и в том, что они бесчеловечно надругались над божескими и человеческими законами»
(С.19).

В другом месте, описывая битву римлян с франками у моста, Агафий остается верным своей приверженности божественной справедливости:
«Я же думаю так, что если бы битва произошла на следующий день или позднее, то они потерпели бы то же, что случилось с ними в тот день. Перемена дня не помогла бы им избегнуть возмездия за свое безбожие»
(С.21).

Мнение о толпе, т.е. коллективном поведении:
«Так мыслила толпа, она не привыкла здраво взвешивать вещи и легко впадает в праздность и обо всем судит по тому, что ей приятно»
(С.24).

По поводу обычаев погребения у персов Агафий пишет следующее:
«Совершенно очевидно, что каждый народ считает лучшим и справедливейшим тот обычай, к которому привык за долгое время его существования, а поэтому избегает, осмеивает и не доверяет всему тому, что делается в его нарушение. Изобретены равным образом у людей и объяснения и оправдания своих законов. Разные у разных народов, иногда соответствующие истине, иногда приспособленные для легковерных. Поэтому, полагаю, нет ничего удивительного, что и пером, оправдывая существующие у них обычаи, пытаются доказать, что они наилучшие из всех существующих. Я же чрезвычайно удивляюсь тому, что древнейшие обитатели этой страны, будь это ассирияне, халдеи и мидяне, не придерживались этого. Ибо около города Ниневии и в Вавилонской стране и, наконец, в самой стране мидян существуют гробницы, могильные курганы некогда умерших, согласно нашему обычаю, а не какому-либо другому, и положены ли в них трупы или пепел, как это принято у эллинов, нигде во всяком случае нет ничего похожего на то, что сейчас там происходит»
(С.32).

Описание самого обычая:
«…бездыханное и обнаженное тело Мермероя его близкие вынесли за город и оставили, по отцовскому обычаю, на растерзание нечистым псам и птицам, которые питаются трупами. Такой способ погребения соблюдают персы и в результате этого после исчезновения мяса остаются голые кости, беспорядочно разбросанные по полям. Класть же умерших в какой-нибудь гроб или урну или погребать в земле совершенно запрещается. А если птицы быстро не налетают на труп или набросившиеся собаки быстро не растерзают его, то считают, что такой человек был порочных нравов, несправедлив и обречен на гибель, почему находится во власти злого божества. Тогда родственники еще больше оплакивают умершего, как совершенно погибшего и не имеющего надежды на лучшую долю. Кого же пожрут быстрее, всех, того величают как самого счастливого, а его душу восхваляют, как наилучшую, богоподобную и отправляющуюся в места блаженства. Что же касается рядовых и простых людей, то если случится кому заболеть тяжкой болезнью в лагере, они выносятся еще дышащие и находящиеся в сознании. И когда кто-нибудь таким образом будет вынесен, рядом с ним кладется кусок хлеба, вода и палка, и пока он в состоянии принимать пищу и остается у него сколько-нибудь силы, он защищается этой палкой от нападающих на него животных и прогоняет пожирателей. Если же еще он не умер совершенно, а болезнь овладела им настолько, что он уже не в состоянии рукой двинуть, то пожирают несчастного полумертвого и испускающего последний издох и отнимают последнюю надежду выжить. Многие же, уже выздоровевшие, возвращаются домой как бы на сцене или в трагедии из врат тьмы, исхудалые, обезображенные и пугающие встречных своим видом. Если же кто возвращается, таким образом, то от него все отвращаются и избегают ка отлученного и еще находящегося под властью подземных богов, и вернуться к прежнему образу жизни ему разрешается не раньше, чем будет очищена магами скверна угрожавшей ему смерти и он не получит разрешения снова жить.»
(С.32).

Агафий не останавливается перед тем, чтобы противопоставить свое мнение о правителе Персии Хосрове общепринятому:
«…я, однако, отнюдь не считаю, что он получил такое прекрасное образование и даже достиг его вершины. … Каким образом человек, воспитанный с детских лет в царской гордыне и постоянной лести, ведя образ жизни самый варварский, стремящийся к воинам и сражениям, – каким образом, живя так, он мог добиться крупных и достойных упоминания успехов в науках и упражняться в них? Если кто его похвалит за то, что, будучи царем и персом, имея заботу о стольких народах и делах, он все же стремился в некоторой степени вкусить научного знания и гордился этим, то за это я удостоил бы человека похвалы и предпочел бы прочим варварам. Если же его называют весьма ученым и почти что превосходящим всех когда-либо занимавшихся философией и считают, что якобы он изучил начала и законы всех искусств и наук в таком размере, какой перипатетики определяют для образованнейших, то все думающие так весьма ошибаются, не заботясь об истине, а следуя только мнению толпы
(С.36).

Агафий - о своем понимании собственной задачи в описании исторических событий:
«Я следую отнюдь не добровольно тяготеющей надо мной необходимости, хотя желания и влекут меня к иному. Писание истории является делом величайшим, святейшим, стоящим выше всякого другого занятия. [Для меня же], сказала бы беотийская лира, оно является побочным делом жизненного пути и я не имею возможности заниматься тем, чем я больше всего желал бы. Мне следовало бы ради подражания прилежнее перечитывать древних мудрецов, узнавать и выбирать все, могущее принести пользу, и быть для этого свободным и избавленным от других работ. Я же, наоборот, просиживаю у императорского портика с раннего утра и до захода солнца, изучаю и объясняю документы, связанные с судебными делами и процессами. Я чрезвычайно страдаю, когда меня беспокоят ими, и в то же время скорблю, когда не беспокоят, так как без труда и беспокойства мне невозможно обеспечить себя достаточно необходимым для жизни. Но если дело и обстоит так, я все же, поскольку это зависит от меня, не успокоюсь. И не перестану заниматься любимым делом, если бы даже кто-нибудь меня и упрекал, что я берусь за дело, превышающее мои силы. И, как говорится, начинаю дело с конца, если бы даже мои труды показались кому-либо совершенно лживыми и пустыми порождениями рассеянного духа; мне самому, однако, как это бывает у наиболее неопытных певцов, они все равно не перестанут нравиться. Да чтобы не нарушать приличия слишком длинными отступлениями и экскурсами, необходимо вернуться к колхидским войнам и к прежней теме»
(С.39).

В практике трактатов о прошлом и описания исторических событий порой проявляет себя специальный прием, когда тот или иной историк, вставляя в повествование речь своего героя, вкладывает в его уста свои мысли, собственную оценку событий, порой представляя из этого свое мировоззрение, видение ситуации, пути разрешения проблем, нравственные начала, притязания на должное.
Агафий Миринейский в этом не исключение – достаточно привести объемистую (в несколько страниц) «речь» предводителя колхов Айета по перспективе перехода их к персам (С.43-45) и выступление его оппонента колха Фартаза, предостерегающее от такого перехода. Равно как и обращения стратига Нарзеса к своим воинам с призывом их к бдительности и недопущения самоуспокоенности и безмятежности в преддверии продолжающейся войны с побежденными, но не сломленными грозными франками (С.24-25), «речь» престарелого полководца Византии Велизария в отношении варваров, подступивших к столице
(С.84-87).

В действительности речи военных предводителей перед походом или битвой эмоционально кратки своим напутствием, призывом к безусловному выполнению воинского долга и пр. Вспомнить хотя бы выступления Ганнибала и Сципиона, каждого перед своим войском в роковой битве при Заме (202 г. до н.э.).
Диспут двух предводителей завершился тем, что в «дискуссии» победил Фартаз.
«…Когда это было сказано, колхи, как говорится, пропели палинодию и изменили решение. В особенности к этому их побудила боязнь лишиться истинного богопочитания и веры, если они отпадут к персам»
(С.47).

Итак мы снова видим ситуацию, когда вера оказывается решающим фактором в принятии жизненно важного решения, когда спасительный выход зависит от условий, которые диктует противник.

Обращает на себя внимание оценка Агафия, данная одному из народов уже в недалеком будущем (с 651 г.) Хазарского каганата.
«Были у персов, - пишет историк Агафий, - также вспомогательные войска из гуннов савиров. Этот народ, и величайший и многочисленный, весьма жаден и до войны и до грабежа, любит проживать вне дома на чужой земле, всегда ищет чужого, ради одной только выгоды и надежды на добычу присоединяясь в качестве участника войны и опасностей то к одному, то к другому и превращаясь из друга во врага. Ибо часто они вступают в битву в союзе то с римлянами, то с персами, когда те воюют между собой, и продают свое наемное содействие то тем, то другим. В прежней войне они сражались против персов, когда в ночном бою истребили большое число напавших на них дилимнитов, как об этом я выше рассказал. Когда же военные действия были закончены, они были отпущены римлянами, получив условленную плату, и перешли на сторону тех, кто немного раньше были их ожесточенными врагами, те ли самые или другие, но, во всяком случае, из этого народа, посланные в качестве союзного войска»
(С.64).

03.
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_03.png
ОТСТУПЛЕНИЯ_АГАФИЯ_МИРИНЕЙСКОГО_03.png (300.01 КБ) Просмотров: 433

Илл.3. Пехотинец и конник армии Византии IV-VI вв. (Интернет-ресурс)

Давая оценку военному предводителю кампании Юстину в Лазике, Агафий уверен в справедливости божественного воздаяния за неблаговидные поступки:
«…Не тотчас обычно ниспосылается наказание, как только мы согрешали, но большей частью спустя некоторое время, когда, быть может, мы уже забыли свой проступок, и потому скорбим о бедствиях, нас постигших, как будто, мы страдаем от них безвинно и несправедливо и обвиняем зависть и вражду людей, как потерпевшие от них незаслуженное. Бог же, в чьих руках и под чьей властью мы находимся, знает, что надлежит и подобает каждому. И тем способом, какой ему угоден, преследует и отмщает за грехи, которые были совершены много раньше»
(С.70).

При описании землетрясения в Константинополе, Агафий размышляет о превратности судеб грешных и праведных. Не находя, впрочем, ответа на вопрос о справедливости воздаяния:
«Случилось, что, когда этот Анатолий спал в своей опочивальне, мраморная фигура … силой сотрясения, обрушилась на его голову и разбила ее. А он пережил этот удар ровно столько времени, чтобы издать глухой стон, и пал замертво на свое ложе. … Когда же несли и погребали Анатолия, люди из народа повсеместно говорили, что он наказан поистине справедливо, что он был самым несправедливым человеком и у многих своих близких отнял их собственность, что к этому концу привели его каменные доски с судебными постановлениями и пурпуровые флаги, которые он неоднократно накладывал на имущества богатых, добиваясь благоволения императора, и таким образом все присваивая себе, насиловал и бесстыдно нарушал волю умирающих, совершенно игнорируя законы, которые требуют, чтобы дети наследовали имущество своих родителей. Об этом шептали в толпе и, казалось, причина случившегося вполне обнаружена. Я же в этих делах сильно сомневаюсь и не могу утверждать, каким образом они происходят. Конечно, землетрясение было бы желанным приобретением и достойным большой похвалы, если бы могло отделить худых от добрых, и одних губило бы злой смертью, а других щадило бы и к ним снисходило. Допустим, что он действительно был несправедлив, но были и другие очень многие в городе ему подобные, даже более несправедливые, а между тем внезапно был похищен смертью он, а они остались не наказанными. Поэтому неясно и нелегко понять, почему умер из всех один Анатолий, когда даже по учению Платона более жалкими и несчастными являются те, которые после весьма дурной жизни, не искупив наказаниями грехов в этой жизни, или насильственной смертью, или каким-либо другим образом уходят из нее как рабы, заклейменные клеймом преступлений, прежде чем [преступления] будут искуплены. Так что, если принять это положение, более счастлив пострадавший, чем спасенные. Но весьма желательно, чтобы это учение было внедрено в души людей. Быть может, некоторые нечестные люди, боясь погибнуть злою смертью, возвратятся к справедливости. Во всяком случае, вполне очевидно, что если кто будет жить очень долго, и будет жить беззаботно и счастливо, то этого не будет достаточно для подтверждения его справедливости; и если кто умрет даже жестокой смертью, то это не будет прочным доказательством его крайней несправедливости. Но самым истинным образом мы узнаем, каково воздаяние и награда за эту жизнь, когда придем туда»
(С.77).

Из всего этого следует, что «праведность» или «грешность», похоже, с воздаянием при жизни никак не связаны и причиной всему служит случайность, простое совпадение. На самом деле в жизни существует прямая связь между поведением человека и отношением к его поступкам общества, чреватая в т.ч. и внезапными эксцессами. Точно как и отдельной страны или группы стран. Страны ведут себя подобно людям: ссорятся и мирятся; устраивают склоки и провокации; возмущаются чужому вероломству и предают забвению собственное; хитрят и лицемерят там, где это сходит с рук; клянутся в верности и нарушают «вечные» договоры. Они могут все, кроме того, чтобы изменить свою природу, декларируя миролюбие, оставаясь по сути своей хищником, насколько для этого хватает собственных усилий. И все же постоянно нарушаемое равновесие каждый раз восстанавливается, не препятствуя общему течению исторических событий.

По общепринятому воззрению бог милостив и благ, до тех пор, пока злодеяния имярек не переполнят чашу божьего терпения. Кажется, это может служить слабым утешением тому, кто столь уж сильно жаждет немедленного воздаяния. Оно в свою очередь связывается, не столько с божественной распорядительностью, сколько с деятельным воздействием самой среды обитания – в данном случае общества всех уровней, вынужденного перманентно очищать от всякой скверны свои Авгиевы конюшни, что представляет собой в силу необходимости Сизифов труд монотонный, бесконечный, но отнюдь не бесполезный.

В книге Агафия Миринейского собран исторический материал, небезынтересный в познавательном плане знакомства с ранним Средневековьем, что касается истории Византии; все же я обращаю внимание на несколько иную сторону повествования, с тем, чтобы иметь большее представление о самом писателе историке раннего Средневековья.
С уважением,
А.П. Гуменюк,
27.07.2020 г.
Аватара пользователя
Анатолий
 
Сообщения: 3482
Зарегистрирован: 02 ноя 2009, 02:13
Откуда: Волгодонск город, Ростовской области, Россия.

Гуменюк А.П. - И СНОВА О САРКЕЛЕ

Сообщение Анатолий » 11 сен 2020, 16:14

00.
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg
Гуменюк_Александр_Петрович_на_Правобережном_городище=30.07.2012_01.jpg (6.51 КБ) Просмотров: 31

И СНОВА О САРКЕЛЕ
(заметка)
Вопрос создания в городе исторической реконструкции на берегу залива хазарской крепости Саркел
(в натуральную величину),
о котором так много говорили несколько лет назад, так и не получил дальнейшего развития. Инициаторы этого дела в свое время верстали планы, собирали конференции, даже принимали решения на уровне администрации города – все кануло в небытие из-за отсутствия перспективы финансирования проекта.

Работа эта велась подспудно еще с 80-х годов прошлого века отдельными энтузиастами, но получила всплеск интереса к проекту в 2013 г. после выхода документального фильма Георгия Сорокина «Саркел». Воплощением идеи в действительность занимались архитектор А.В. Андреев и владелец сайта sarkel.ru, краевед А.Е. Чалых при содействии городской архитектуры. Администрацией города, которую в то время возглавлял В.А. Фирсов, было принято решение о выделении земельного участка в черте города под строительство туристического центра стилизованного под левобережную крепость. Одновременно был создан попечительский совет, но дальше этого дело не пошло. В дальнейшем были попытки вернуться к реализации проекта и снова безрезультатно.

Не вдаваясь в перспективу дальнейшего развития этого вопроса, замечу о несколько ином историческом аспекте в литературе.

Вот, что писал (относительно крепости Саркел:) в начальных страницах «Исторических очерков Дона» атаман П.Н. Краснов
«…В недавнее время, уже при большевиках, профессор археологии Г.А. Миллер произвел раскопки около станиц Цымлянской и Семикаракорской и нашел остатки большого города. Найдены были обломки керамики, по рисунку и клеймам сходные с греческими рисунками. Византийской эпохи X–XII веков. Белые кирпичи фундаментов показали, что тут была большая крепость и много зданий: это остатки древнего хозарского городка Саркеллы. Хозары вытеснили до Рождества Христова скифов и стали в долине реки Дона и Донца. Хозар вытеснили в свою очередь печенеги, затем половцы…».

Упоминание скудное, дальше – больше о скифах, и то – немного – так, беглый исторический обзор Донского края. Но… все же, разговор шел уже о хазарах.
01.
И_СНОВА_О_САРКЕЛЕ_01.png
И_СНОВА_О_САРКЕЛЕ_01.png (163.37 КБ) Просмотров: 31

Рис. Константина Ротова «Донская волна» 1918 г.
Несколько больше написанного находим в письме от 15 июня 1906 г. М.П. Богаевского, который «поехал по станицам и хуторам, чтобы поближе узнать родной край, которому решил отдать себя, как учителя, еще на гимназической скамье». Вот выдержка, относящаяся к историческому прошлому:

«Местность Цымлы и ее окрестностей очень хороша; знающие люди говорят, что правый берег Дона, утопающий на протяжении 20 в. в виноградных садах, сильно напоминает Крым. Четыре дня я прожил там и из них два были посвящены экскурсиям на городища. Как историчка (письмо писалось Богаевской Е.Д. – А.П.), вы должны понять, какое интересное чувство испытываешь, посещая развалины, где погребено любопытнейшее далекое—далекое, прошлое нашего края… Городище возле х. Попова, судя по результатам раскопок — древняя греческая колония, вероятно торговая фактория, возможно отпрыск азовских или черноморских греческих колоний. Теперь оно стоить на т. н. «Старом Дону»; ушедшем от него верст на 7. По виду это площадь, возвышающаяся над поверхностью в 1/2 версты длины и 1/4 ширины, вся покрытая остатками красного хорошего кирпича, камня и великим множеством осколков греческой посуды: ручки, днища, ободки с кувшинов разных цветов, красного, желтого, серого. Изредка попадаются кусочки мрамора. Мы между прочим нашли небольшой осколок чудесного розового мрамора. Остатки Старого Дона в низких луговых берегах, поросших яркой сочной травой, тихо плещут у подножья некогда шумной изящной колонии».
(«Донская волна» №1 от 10 июня 1918 г.)
Как видим, в этом случае М.П. Богаевский ничего не говорит о хазарах, представляя посещенный им исторический объект как остатки древнегреческих колоний.

Я, конечно, несколько упростил для удобства чтения, прелестную, дышащую ароматом начала прошлого века орфографию написания письма, все же меня смутило то, что из содержания этой заметки (по всей вероятности) В. Курганова выходит, что Митрофан Петрович Богаевский посещал еще другое городище. Какое?

Вот этот фрагмент:
«…Дальше М.П. также ярко рисует другое Городище — «Белую Вежу». А затем в восторге, обвеянный на руинах угасшей эпохи ароматом глубокой старины, восклицает: «Чувствуете ли, какая историческая чудесная поэзия скрыта въ этих немых остатках седой старины? Я чувствовал себя как-то особенно приподнято: прошлое у меня тесно сливается с настоящим. Яркие краски прошлого дают возможность жизни человечества придавать какой-то особенный тон и блеск. Взять хотя бы тот же найденный нами кусочек розового мрамора! Ведь от него сразу веет высокой культурной жизнью, глубоким пониманием древних красот жизни, сквозящих отовсюду: и яркий камешек, и нежное облачко на ярко-синем небе, и изумрудная зелень берегов реки, когда глубже, вдумчивей всматриваешься в них, дают целые поэмы жизни…»

Как нам теперь известно, городище у хутора Попова как раз относится к хазарской крепости Саркел (М.И. Артамонов – А.П.) на левом берегу Дона, место, ныне затопленное водами водохранилища. После захвата крепости в 965 г. князем Святославом она на время обрела название «Белая Вежа» (до 1017 года), когда русский гарнизон вынужден был ее оставить. Может быть, М.П. был еще и на т.н. Правобережном Цимлянском городище. Эту неясность в описании теперь устранить крайне затруднительно.
02.
И_СНОВА_О_САРКЕЛЕ_02.png
И_СНОВА_О_САРКЕЛЕ_02.png (245.71 КБ) Просмотров: 31

М.П. и Е.Д. Богаевские
Дальше Митрофан Петрович переходит к описанию русского характера, выдавая натуру мыслителя и значительного человека - общественного деятеля, безвременно ушедшего из жизни в самом начале гражданской войны на Дону.

Я же надеюсь еще вернуться к этой теме, что требует отдельного рассказа.

А пока еще маленький отрывок из письма М.П. Богаевского:
«Несколько слов о пути от Константиновской до Цымлы. Вопреки моим ожиданиям, Дон здесь очень красив: правый берег горист, лесист и прихотлив, а левый покрыть бесконечными лугами, на которых везде кипит покос — ветер несет чудесный запах скошенного сена. Дон широк, полноводен и чисть, чего нельзя сказать о его сестре Волге, загрязненной мазутом и т. п. мерзостью. Скверно лишь то, что на пароходе очень малолюдно: нет разнообразия в физиономиях, нет пестроты и оживления, что так обычно на волжских пристанях и пароходах».
С уважением, А.П. Гуменюк,
11.09.2020 г.
Аватара пользователя
Анатолий
 
Сообщения: 3482
Зарегистрирован: 02 ноя 2009, 02:13
Откуда: Волгодонск город, Ростовской области, Россия.

Пред.

Вернуться в Мероприятия, экспедиции

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: Bing [Bot] и гости: 3